«Не дай Бог такое пережить». Эти слова мимо воли срываются с губ каждого, кому приходится делиться своими воспоминаниями о войне. Они звучат не просто как пожелание, а, скорее, как благословение ко всем нам, предостережение, назидание, призыв свято помнить о подвигах и страданиях тысяч людей и беречь мир, свободу. Истинное их значение Тамаре Даниловне Дорощенко, жительнице деревни Уборок, пришлось постичь очень рано, равно как и цену фашистской «гуманности», их обещаний «светлого будущего». 
Когда началась война, ей исполнилось всего 16. Дом их, в деревне Хатки, стоял как раз напротив клуба, поэтому сообщение о нападении фашистской Германии на Советский Союз её семья услышала одной из первых. В памяти Тамары Даниловны до сих пор запечатлелась картина прощания с отцом, который уходил на фронт:
— Я бежала вслед и плакала, будто чувствовала, что вижу его в последний раз.
Он погиб в первые дни войны. Эшелон, в котором новобранцев везли на фронт, попал под обстрел и бомбёжку вражеской авиации. О том, где похоронены останки близкого им человека, семья не узнала до сих пор.
А для них испытания только начинались. Жизнь под фашистской пятой была несладкой.
— В наших краях было много партизан, — вспоминает Тамара Даниловна. — Поэтому периодически в Хатки наведывались немцы, полицаи. Они зверствовали, не щадили ни стариков, ни детей. Мой дядя тоже ушёл в партизаны, тётя была связной, часто отлучалась в лес, а детей оставляла на меня. Помню, как-то во время одной из таких отлучек фашисты стали устраивать облавы. Зашли и к нам в дом, увидели на печи детвору, спрашивают, чьи, мол. А я растерялась. «Мои», — говорю. Немцы, к счастью, человечные попались. Усмехнулись только: «Молодая слишком. Прячь их». И ушли. С тех пор старалась укрываться с малышами в лесу, зимой, бывало, едва ноги не отмораживали. А что поделаешь? Ведь немцы не щадили никого. В деревне Дубровка у нас жила тетка и моя двоюродная сестра Саша с девятимесячной дочкой, Томочкой. Один из полицаев донёс о том, что муж тёти в партизанах. Её долго били, потом столкнули в погреб и расстреляли. Сестру вместе с ребеночком выгнали на улицу, на мороз, и тоже расстреляли. Но в ребенка, видно, не попали. Люди рассказывали потом, что Томочка очень долго кричала. Подходить к ним не разрешали… пока девочка не замёрзла. И потом ещё долго не давали их даже похоронить…
Среди партизан было много наших знакомых. Как-то раз они пришли в деревню, а тут нагрянули каратели. Мы с подружкой, Марией Медведевой, побежали предупредить их. Предупредили, но на обратном пути нас арестовали. Как ни просили мы, объясняя, что никаких партизан не знаем, что ходили просо полоть, нам не поверили, повели в Лесуны и расстреляли бы, если бы не отец Маши. Он немного говорил по-немецки. Прибежав вслед за нами, стал упрашивать немцев, да и сельчане подтвердили, что мы и правда сюда просо приходим полоть. Нас отпустили. Но, как оказалось, ненадолго. Вскоре по деревне пошли разговоры о том, что Хатки собираются сжечь. Люди стали прятаться кто куда. Мы с мамой и младшим братом ушли на хутор, но дома остались корова, свинья, маленькие котята, которых было до боли жалко, и я отпросилась в деревню, чтобы ночью пригнать всю нашу живность на хутор. Но стоило мне появиться там, как её оцепили, всех людей согнали в клуб, стали обливать стены бензином. Лишь в последний момент командование распорядилось отобрать из общего числа молодёжь, чтобы угнать в Германию. Было это 31 мая 1943 года. Сначала нас гнали пешком до Речицы. В деревне Волкошанка жила моя бабушка, она попыталась укрыть меня, спрятала в подпол, но немец заметил, вытащил и сильно избил меня. В Речице нас напичкали в товарные вагоны и повезли в Германию. Было страшно, голодно очень, я старалась держаться ближе к подружке, Маше Медведевой и её родителям, которые приняли меня, как родную. В Германии мы хотели, чтобы нас распределили куда-нибудь всех вместе. Отец Маши долго объяснял немцу что-то по-немецки, но здесь его знание языка сыграло с ним злую шутку. Не знаю, чем не угодил он фашистам, но его отравили. Позже умерла и мама Маши. Меня «купил» бровар и привёз в деревню Лобсдорф. У него и до меня были работники, в самых разных местах я находила их записки с советом бежать, иначе, мол, здесь не выжить. Но я как-то выжила. Сам немец меня не бил, а вот жена его и мать не отказывали себе в таком «удовольствии». Работать заставляли много и тяжело, издевались, били. Узнав, что я из Гомельской области, немец «утешил» меня, что там уже никого и ничего не осталось. Я долго плакала…
…Но судьбе было угодно, чтобы Тамара Даниловна всё же вернулась в родные места, живой и здоровой, свиделась с матерью, которая к тому времени уже жила в Волкошанке, и младшим братом. Но и по возвращении на их долю выпало ещё немало тяжких испытаний.
— Мне очень больно вспоминать о том, что пришлось пережить, трудно удержаться от слёз, и сердце болит, и душа…
А как иначе? Того горя, которого пришлось «хлебнуть» ей, тогда ещё юной хрупкой девчушке, с лихвой хватило бы на десятерых. Но все эти испытания не сломили Тамару Даниловну, а судьба со временем вознаградила её прекрасной семьёй, двумя заботливыми сыновьями, четырьмя внуками, пятью правнуками. Счастливая старость стала наградой за потерянную молодость.
Ольга КОЛЕДЕНКО.
