ДЕГРАДАЦИЯ

Подойдя к площадке с мусорными контейнерами, он снова увидел Рыжего. Пёс также заметил непрошенного «гостя», но не убежал, а грозно, угрожающе зарычал, видно, намереваясь во что бы то ни стало отстаивать свою добычу. Обычно метко брошенная палка или камень решали этот давний поединок в пользу человека, однако на этот раз Кривому, которого то ли от утренней сентябрьской прохлады, то ли от «внезапно» покинувшего организм хмеля бил мелкий озноб, расхотелось обижать дворнягу: уж очень весь его вид — взъерошенная рыжая голова, торчащий из бака худющий хребет, обрывок цепи на тощей шее, загнанный, как у затравленного зверя, взгляд, напомнили ему его самого…
Он поставил у стены звякнувший стекольным звоном пакет, сам устроился рядом, прямо на холодном тротуаре, и прикрыл глаза, стараясь избегать брезгливых взглядов редких прохожих, спешащих куда-то в такую рань. Неожиданно вспомнилось, как и сам когда-то уже в начале седьмого торопливо выскакивал из подъезда и бежал к автобусной остановке, чтобы к восьми успеть добраться на объект. И у него была настоящая жизнь: любимая работа, дом, семья, ребенок. Только где это всё и когда было? Кажется, очень давно — целая вечность прошла.
Дом. В их небольшой двухкомнатной квартире почти всегда пахло пирогами — Анюта любила и умела готовить, искренне радовалась, когда у них бывали гости, да и каждую семейную трапезу ухищрялась превращать в настоящий пир. Ещё ему нравилось, вернувшись вечером с работы, ощущать уютный аромат свежевыглаженного белья, слышать мерное тиканье старых, ещё дедушкиных, ходиков и, пройдя на кухню, наблюдать, как суетится его Аннушка, чтобы сразу же, с порога, накормить своего уставшего супруга. Рядом в ходунках, но упорно не отпуская мамину юбку, неловко перебирала ножками Леночка. Он подхватывал её на руки, прижимался лицом к маленькому теплому тельцу, затем начинал легонько щекотать малышку и ощущал просто неземное счастье, слыша её заливающийся смех, видя сверкающие темно-синие глазёнки…
Вместе с утренним холодом, который настойчиво пробирался под протертый пиджак и давно нестиранную рубаху, в его душу закралось другое воспоминание. Он снова, будто воочию, увидел эти глаза, кнопочку-носик — всё её маленькое личико, только три года спустя, и уже не смеющееся, а испуганное, заплаканное. И ещё… свою дикую ярость… Вот уже который месяц, возвращаясь домой, он не замечал ни запаха пирогов, ни тепла, ни уюта, ни встревоженного взгляда ещё совсем недавно такой дорогой ему Аннушки, не предавал прежнего значения всему, что раньше так любил, что согревало сердце. Особенно в тот день, когда Петрович, увидев, как они с напарником пытались сбыть за бутылку водки мешок с цементом, тут же вызвал по телефону шефа… Разборки не были долгими, никто никого ни о чем не расспрашивал, не пытался оправдаться, не уговаривал. Всё, завтра уже можно не спешить на работу. Работы больше нет. Именно это «событие» они и отметили в тот день с Гришкой с особым «усердием», и ввалившись в квартиру, с трудом стаскивая в прихожей туфли, он искренне радовался лишь тому, что всё-таки дошёл, что его нетвёрдые от выпитого ноги не подвели, донесли-таки до дома. Он с нетерпением отмахнулся от расспросов жены, с ещё большим — от внимания дочки:
— Папа устал… Уйдите… Оставьте меня в покое, а… бутылку на место поставь… Я сказал!!!
Взяв Лену за руку, Анюта вывела её в другую комнату, но вскоре вернулась. Всё, что было потом, он помнил какими-то отрывками. Присев рядом за столом, Анюта долго молчала, затем тихо, но твёрдо стала убеждать его в том, что он болен, что ему нужно лечиться. Что дальше так продолжаться не может. Он, кажется, спорил с ней, повысил голос, и она, поджав губы, ушла в ванную, взялась за стирку.
А он, опрокинув очередную рюмку, задремал. Очнулся от грохота, увидел растерянное личико Леночки, которая, взобравшись на табуретку, видимо, хотела дотянуться до «папитьки», и лишь потом, когда холодная жидкость тонкими струйками полилась на брюки, его взгляд остановился на опрокинутой бутылке. Даже сейчас, когда трезвым его сознание бывало крайне редко, не понимал, что на него тогда нашло: досада, ярость, ненависть даже. Схватив малышку за волосы, он ткнул её лицом в зловонную лужу на столе, затем второй, третий раз…
— Смотри! Смотри, что наделала, тварь, — кричал он, стремясь, казалось, сорвать на ребенке всю злость и досаду, которые накопились за целый день, месяц, год… С перепугу она и заплакала не сразу, лишь сильно жмурила свои глазёнки, сжимала губки, потом, не удержавшись на табуретке, пошатнулась и упала бы, если бы он не держал её рукой за волосы… Малышка дико закричала … Он не помнит, как на голос дочери в комнату вбежала Анюта, но в его память навсегда врезался её колкий, полный ненависти взгляд, когда, вырвав из его рук дочку, она вытолкала его на лестничную площадку и захлопнула дверь перед самым его носом. Как оказалось, навсегда.
Первое время он сам не показывался дома, мол, пожалеете ещё обе, локти грызть будете — сначала ночевал у старых друзей, потом у случайных знакомых, с которыми объединял общий «интерес». Спустя несколько недель, когда как-то очнулся в подворотне, весь грязный, дрожащий от холода и похмелья, впервые надумал вернуться домой. Но там его не ждали. Дверь квартиры оказалась заперта, увидев его в глазок, Анюта пригрозила вызвать милицию, и лишь когда стал спускаться по лестнице, выставила на площадку давно уже приготовленный чемодан:
— Решишь снова стать человеком — тогда приходи, — вот и всё, что сказала на прощание.
Гордость и… острое желание выпить. Именно они не позволили тогда попроситься, покаяться, принять помощь, даже просто взять выставленный за дверь чемодан. Несколько дней спустя он, было, подумал вернуться. Сидя на скамейке, с нетерпением поджидал жену и дочку, но Леночка, еще издали завидев его, испуганно спряталась за юбку матери. Подойдя ближе, он увидел её синие глазёнки, из которых ручьями полились слёзы, и не смог уже поднять глаза на жену. Отвернувшись, поплёлся прочь, робко надеясь, что его всё-таки любят, что позовут.
— Ваня, мне адрес один дали, доктор, говорят, хороший… Лечиться тебе нужно, — услышал тихий голос Анюты. Но это было совсем не то, что ему хотелось в тот момент услышать, и неожиданно даже для самого себя он сорвался на крик:
— Лечиться? Кому? Мне? От чего лечиться? Ты на что это намекаешь, а? Сама лечись!..
Тогда он бросился бежать прочь и лишь многие месяцы спустя понял, что всё это время убегал от самого себя, от лучшей судьбы, от своего счастья. Он и не заметил, как из видного когда-то мужчины превратился в тощего долговязого доходягу, из Ванечки, Ивана Прокопьевича — в Кривого, всегда голодного, промёрзшего, постоянно мучимого неутолимой «жаждой»… Вот и сейчас он снова почувствовал, как ему сильно хочется выпить. Открыв глаза, пересчитал бутылки в дырявом пакете, взглянул на часы — подарок Анюты на последний его день рождения и единственное ценное, что ещё не пропил. До открытия приёмника стеклотары оставался почти час.
И вдруг неподалёку, со стороны, где стояли мусорные баки, раздался сильный грохот, а затем — хриплый визг. Взглянув туда, он увидел Рыжего, который, зацепившись за бак цепью, неловко висел в воздухе, судорожно дёргая лапами. Буквально несколько мгновений Кривой растерянно наблюдал за животным, затем в несколько прыжков подскочил к баку, подхватил пса на руки и, отцепив цепь, опустил на землю. Мотая головой и жалобно поскуливая, тот несколько секунд судорожно ловил пастью воздух, и вдруг опасливо зарычал…
— Ну, вот и вся благодарность, — усмехнулся Кривой.
«Совсем как я, — вдруг промелькнула мысль, — только снять с цепи меня некому».