Часть II. БЕЗДНА

— Наша компания собралась на даче у Вовчика. Конечно, многих ребят, которых я знал, уже не было здесь. Кто-то, как я, женился, кто-то сбежал за границу, воспользовавшись всеобщей неразберихой и вседозволенностью, кто-то погиб во время драк за территорию. На их место пришли другие, были здесь и малолетки, совсем «зелёные», и пацаны моего возраста, и мужики постарше.
Праздновали день рождения. Я как-то сразу ощутил напряжённость атмосферы, скованность гостей. Настроение — «минус ноль». Складывалось впечатление, что все кого-то ждут. Вскоре и правда раздался звонок в дверь. Вовка сам поспешил открыть, зачем-то объяснив всем, что на правах хозяина должен впустить гостя. Через несколько минут он заглянул в комнату — улыбка до ушей, а в глазах — нечистики — и говорит:
— Это, оказывается, не гость, а гостинец. От Мустафы.
Именинник вместе с Борзым (так все звали одного из бывших фарцовщиков, который на данный момент, по-видимому, занимал не последнее место среди «приближённых» Вовки) исчезли на несколько минут в соседней комнате.
— Ну что, ребята, курнём самосадика Мустафы? — весело спросил Вовка, протягивая каждому аккуратно вырезанный клочок бумаги и пакетик с сушеной травой.
Ребята так оживились, что я даже удивился — это надо так обрадоваться какому-то табаку. Когда Вовка протянул пакетик мне, я отказался, сказав, что сигаретам своим не изменяю. Все окружающие почему-то ухмылялись, кто-то даже засмеялся. А Вовка так добродушно посмотрел на меня и говорит многозначительно:
— А ты попробуй. Ты такого ещё не курил никогда в жизни. Слово даю.
Я демонстративно достал пачку и закурил. Уговаривать, а тем более заставлять, меня никто не собирался. И я спокойно покуривал свою сигарету, принюхиваясь к необычному запаху дыма от «самосадика Мустафы». Посмотрев внимательнее по сторонам, увидел, что окружающие в одночасье стали дурачиться, смеяться. А потом Вовчик дал затянуться…
Не хочу рассказывать те ощущения. Скажу только, что сознание моё затуманилось, семья осталась где-то за его пределами…
Не знаю, каким образом я попал домой. Проснулся. Огляделся. Оказалось, что лежу на диване в зале, в собственной квартире. За окном вечереет. Лежу и мучительно вспоминаю, какой сегодня день недели. Услышал, как в замочной скважине поворачивается ключ. Жанка, видимо, с сыном с улицы вернулись. Она, стараясь не шуметь, сняла туфли и натянула вязаные носки, которые часто носила вместо тапок. Потом прошла в спальню, наверно, укладывала Дениса в кроватку. Я всё это время лежал и внимательно вслушивался в звуки, пытаясь понять её настроение. И вот она заглянула в комнату. Я наблюдал за ней через ресницы, полуприкрыв глаза.
Она подошла к дивану и озабоченно посмотрела на меня:
— Можешь не притворяться, — сказала вдруг тихо, — я знаю, что ты уже не спишь.
— Привет, — виновато прошептал я и потянул её за руку, чтобы посидела рядом.
Жанна рассказала, что друзья привезли меня почти утром в бессознательном состоянии, занесли в квартиру, уложили на диван и исчезли, ничего не объяснив. Я, конечно же, не признался, что обкурился травки…
А через некоторое время я снова по какому-то поводу оказался в Вовкиной компании. Правда, теперь уже пытался контролировать меру, не накуривался до бессознательного состояния. Через неделю я уже сам пошёл к «боссу», специально для того, чтобы покурить…
Дальше — больше. Жанна, видя, что я часто стал куда-то уходить, заподозрила, что у меня появилась другая девушка. Сначала просто молча страдала, не зная, как спросить. А однажды всё же решилась. Сидим за столом на кухне, обедаем. Она еле ковыряет кашу и так тихо вдруг произносит, не поднимая глаз:
— Дим, у тебя есть другая женщина?
— Нет, — уверенно ответил я, и смело посмотрел ей в лицо (ведь не врал же, просто недоговаривал). — Мне никто больше не нужен.
— Тогда, где ты пропадаешь? Что с тобой происходит?
Она задавала вопросы, а на глаза наворачивались слёзы. Терпеть не мог, когда она плакала. Надо сказать, что она была очень терпеливой женщиной, никогда не ойкала, когда что-то болело. О таких говорят, что болезни на ногах переносят. Зато могла разреветься в голос от обиды, из-за несправедливого обвинения… Жанна ещё в самом начале нашей совместной жизни предупредила, что не умеет прощать измену и ненавидит ложь.
— А что на твой взгляд со мной происходит? — стараюсь, чтобы голос звучал спокойно. — Ты уходишь с завидным постоянством к Вовке, а возвращаешься сам не свой. Какой-то неадекватный. Я думала пьяный, но спиртным от тебя не пахнет, только глаза как будто затуманенные. Что происходит?
— Не переживай ты, — со смешком произношу приготовленную фразу. — Мы с ребятами просто помогаем Вовке дом достраивать. Устаю…
Я готов был придумывать любые отговорки, лишь бы она ничего не заподозрила. Она только посмотрела как-то необычно и ничего не ответила. А я, как ни странно, поел и, что-то пробормотав, поспешил к Вовке. Долго ждал на лавочке возле дома, пока хозяин вернётся с работы. И кинулся помогать разгружать товар, когда подъехала машина. Расставили всё по местам. Сели на кухне. Я попросил закурить. Вова глянул на меня и говорит:
— Дим, ты же знаешь, что мне для тебя ничего не жалко. Но ты завязывай с травкой. Видишь, тебя уже «ломает». Ты что, сам не замечаешь, что уже без дури жить не можешь? Каждый день тут зависаешь. Правда, бросай.
Позже, видя, что на меня не действуют никакие уговоры, он перестал даже пускать меня на порог и ребятам всем из своей команды приказал обходить меня стороной и ни под каким предлогом не давать денег. Раздосадованный таким поступком друга, я бессмысленно скитался по ночным улицам города, забыв о семье, о маме, о доме — обо всём. Единственное, что занимало мои мысли, необходимость достать очередную порцию травки. Не зря в народе говорят, «свинья грязь найдёт». Вот и я нашёл. В одной из городских подворотен разговорился с невзрачным мужичком, он меня и привел в «логово». Какой-то парнишка сварил зелье из маковой соломки и всем по очереди вколол дозу.
Трудно описать те ощущения, которые появились у меня, да и не нужно это. Скажу только, что от первой дозы до второй не прошло даже недели, потом стал колоться чаще. Жанна, увидев однажды лодыжку моей ноги (ребята специально кололи не в руку, так как здесь быстрее всего можно увидеть «дорожку», а в вену на ноге), поняла, что стал наркоманом. А я снова стал самим собой — дома кричал на жену, приказывая ей заткнуть плачущего ребёнка, забирал ценные вещи, чтобы продать их и купить «дозу». Жанна сначала боролась за меня, пытаясь в периоды моего прозрения возить к врачам и знахаркам. Но результата никакого не было.
Ей было больно, когда она впервые увидела меня с «подругой» в нашей с ней постели. Я видел эту боль в её глазах. Она тяжело переживала. Но и тогда Жанна старалась вытащить из бездны моё сознание, а я проваливался на самое дно. А потом, после того как я, находясь под кайфом, чуть не сбросил сына с пятого этажа, она собрала вещи и уехала.
Друзья давно забыли дорогу к моему порогу, потому что у меня ничего не осталось, кроме грязных пустых комнат. Спал на ворохе барахла. Не жил, существовал. Однажды, очнувшись на несколько секунд, увидел маму, которая, склонившись ко мне, осторожно притрагивалась к шее, видно искала пульс.
— Мама, я умер? — только и смог прошептать я перед тем, как снова впасть в забытье.
(Продолжение следует).

Людмила Кравцова.

История из жизни

Часть I. ФАНТОМ СЧАСТЬЯ

Видимо, когда-то это был очень даже симпатичный молодой человек. Почему я так подумала, глядя на мужчину средних лет, присевшего на скамью возле небольшой деревянной церквушки оптинских старцев? Наверное, потому что лицо его выражало… не знаю как сказать, какое-то духовное равновесие что ли. Волосы теперь седые от самых корней и до кончиков, скорее всего десяток лет назад были чёрной густой шевелюрой. А глаза! Кто бы мог подумать, что у брюнетов бывают такие голубые глаза, обрамлённые густыми ресницами, длинными и подкрученными, как у моделей на фотосессии? Их цвет — цвет летнего неба с небольшими тёмными вкрапинами, как оказалось, иногда они становятся такими тёмными, как глубоководные озера. Дима В. первым начал знакомство. Он выглядел человеком, который немало повидал на своём жизненном пути, и, кажется, непрочь был рассказать об этом.

***
 — Родился и жил я в обычной городской семье. Мама работала продавцом в магазине, а отец — инженером на заводе. Так уж сложилось, что «головой» в нашей семье всегда была мама — без её ведома ни я, ни отец шагу не могли сделать. Думаю, ты прекрасно понимаешь, о чём я — ни одно важное решение в семье не принималось без маминого согласия. Если она была против чего-то, то находила столько доводов и аргументов, что не оставалось ничего другого, как согласиться с тем, что предложенное ею решение было единственно правильным. Вот мы и привыкли к тому, что она руководила всем, смирились. А вскоре каждый по-своему приспособился, и со стороны казалось, что наша семья просто идеальная. Впрочем, наверное, так оно и было, ведь жили в мире и согласии.
Потом вдруг в одночасье всё стало рушиться. Страну закружила перестройка — ломались стереотипы, вседозволенность получила власть над обществом, враз опустели магазины: продукты и вещи стали продаваться по специальным талонам, а закон вершили бандитские авторитеты. Страшные времена были, можешь мне поверить. Я в этой каше варился… (Он замолчал на минуту, чтобы, неспешно перебирая чётки, прочитать молитву, как будто просил у Всевышнего сил, чтобы вслух покаяться, не приврав и не упустив ни одного греха своего вольного и невольного).
Мне в то время как раз семнадцать исполнилось. Учёба мне всегда легко давалась, поэтому особых проблем с поступлением в институт не возникло, к тому же и мама “хлопотала” перед знакомыми, чтобы, в случае чего, замолвили слово. Но протекция не понадобилась, вступительные экзамены были сданы на “хорошо”, а поэтому никто в нашей семье даже не сомневался, что через пять лет я стану высококвалифицированным инженером-электриком. За студенческими буднями, а, может, из-за своего юношеского невнимания к семье я не заметил, когда начал спиваться отец.
Сначала он пил “по-тихому” — приходил с работы уже выпивший и тихонько ложился спать. Утром он объяснял маме что-то о стрессовых ситуациях, о том, что потерян смысл в жизни, о тяжести быта и т.д. Она слушала и пыталась понять. Через какое-то время родители стали бурно выяснять отношения, что заканчивалось порой не только перебранкой, но и побоями. Я тогда старался уйти из дома, чтобы не слышать этих криков, чтобы не разрываться между ними — кого успокаивать, а кого пожалеть. Иногда во злобе своей я желал смерти им обоим — юность глупа и эгоистична.
— Прости, Господи, мне грех этот великий! — прошептал Дмитрий и продолжил рассказ. — Однажды отец просто не пришёл домой. Неделю спустя его обнаружили в канаве с ножом в груди по самую рукоятку. Убийцу так и не нашли, да и дело, насколько я помню, велось чисто формально, для оформления бумаг. Оно и понятно, когда в городе несколько банд орудует, разве может кого-то беспокоить жизнь несчастного спивающегося человека?
Мы ещё не успели с горем справиться, как новая беда поджидала — в магазине, где работала мама, вдруг откуда-то обнаружилась крупная недостача. Много позже выяснилось, что заведующая решила “руки погреть”, но на пользу ей это не пошло. А тогда маме пришлось в срочном порядке продавать из квартиры мебель и вещи, чтобы наскрести нужную сумму, даже обручальное кольцо — воспоминание об идеальной семье — цыганам “скинула” почти задаром. Веришь, первое время жутко было даже находиться в этой полупустой квартире, всё сразу стало каким-то чужим. Матери пришлось уволиться. Представляешь, как мы выживали? Нет, лучше ни тебе, ни кому-нибудь другому никогда не знать, что такое жить впроголодь, видеть, как мама отдаёт свою порцию, чтобы “растущий организм получил чуть больше полезных веществ”, а сама только и знает, что сигареты чаем запивает. Через месяц на неё страшно было смотреть… Кое-как я закончил второй курс института, ведь в поисках заработка некогда было просиживать за учебниками. В те времена я никакой работы не гнушался, слава Богу, вырос пацаном крепким, накачанным, поэтому бывало и вагоны разгружал, и машины ремонтировал, и металл по свалкам собирал…
О возможности быстро заработать солидную сумму денег мне рассказал сосед. Он был крутым пацаном, за год обставил квартиру родителей дефицитной новой мебелью, купил себе “тачку”, а о том, что ходил в фирмовых шмотках, которых ни у кого не было, даже говорить не стоит. Оказывается, форцевал Вовка уже давно. Он и пообещал поддержать соседа (меня то есть) первое время. Когда в моих руках появились первые собственные деньги, мозги “отъехали”. Вовка, увидев моё замешательство, весело хлопнул по плечу и сказал, что у них есть традиция — с первой зарплаты надо в ресторане всю бригаду напоить.
Домой меня, упившегося в стельку, притянули братки, потому что от такого количества выпитого спиртного у меня не только мозги отказали, но и ноги. Утром ужасно болела голова. Мама, глядя на меня, расплакалась, а потом стала ругаться, вспоминая о том, какая участь постигла папу. А я в ответ выставил свой аргумент:
— Хватит мною понукать! — впервые в жизни я кричал на неё. — Немаленький уже. Теперь я деньги в дом зарабатываю, значит и жить будем по моим правилам.
— Да я лучше дворником пойду работать, чем на твои грязные деньги жить буду. Гляди, сын, кабы худо не было.
Я тогда слушал, но не слышал её слова, думал, что стал главным в семье и упивался своим превосходством. Мама внимательно посмотрела на меня и ушла на улицу, качая головой и что-то говоря вполголоса. Вечером, после удачной распродажи Вовкиного товара, мы снова были в ресторане. А утром, когда я проснулся на полу в прихожей, вдруг обнаружил, что ни вещей матери, ни её самой в квартире нет. В записке, оставленной на столе, написанной мелким разборчивым почерком, сообщалось, что родительница моя устроилась работать дворником и отныне будет жить в каморке, которую ей выделили недалеко от закреплённого участка. Напоследок она писала, что я действительно уже взрослый и должен самостоятельно устраивать свою жизнь.
Что за времена для меня настали! Как я радовался этой вдруг обретённой свободе! Институт был заброшен, вскоре и уведомление об отчислении пришло. Но это меня нисколько не огорчало. Девчонки и до этого времени ко мне сами липли — как увидят моё смазливое лицо, так готовы на всё, лишь бы со мной быть. А когда квартира стала в полном моём распоряжении, стало ещё круче. Мне оставалось только взять от них всё, что надо, и выгнать восвояси. Так и жил. Постепенно во мне нарастало пресыщение всеми этими «юбками», наступило время, когда я их за людей перестал считать, даже наказания стал придумывать за неповиновение. Представляешь, даже тогда находились дуры, готовые всё вытерпеть. А я их ненавидел. Только одна в душу запала — красивая была, своенравная — не знаю, почему не мог с ней обращаться по-хамски, как привык.
Сама она никогда бы не прыгнула ко мне на шею, но и не оттолкнула, когда в хмельном угаре я однажды забрёл к ней в дом и остался на ночь. Утром она не знала, куда глаза деть, а я, довольный победой над гордячкой, ушёл досыпать в своё логово. Через несколько дней мои ноги снова принесли пьяное тело к ней на порог, и она опять не выгнала… Мы даже ещё разговаривали о чём-то, вроде, юность мою вспоминали. А потом я влюбился в неё. Упросил переехать ко мне, стать моей женой. Расписываться Жанна отказывалась, говорила, что штамп в паспорте ещё ни одну семью от распада не удержал. Не знаю, как ей это удалось, но она быстро расправилась со всеми моими бывшими подружками, да и друзья стали реже появляться на пороге квартиры. Жанна заставила меня сдать экзамены и восстановиться в институте, и маму мою нашла, в гости пригласила. Я и сейчас помню в подробностях тот вечер, когда они до поздней ночи на кухне сидели и за чаем говорили обо всём. А я, глядя на них, радовался, что всё теперь в моей жизни изменится, что с Жанкой я стану лучше, что дальше всё будет хорошо.
…Прошло два года. Мы жили душа в душу. Потом в семье появился ребёнок… И тут меня понесло. Однажды мне показалось, что в семье я стал лишним, нужен только ради денег. А поэтому, встретившись однажды с Вовкой, я снова попал в свою компанию. В первый же вечер ребята предложили «кайфануть».
(Продолжение следует).

Людмила Кравцова.